Live at Tufts University (1967)

Пол Саймон: В декабре 1965 года я вернулся из Англии в США. Песня “The Sound of Silence” уже добилась большого успеха, и когда я вернулся, мне пришлось пережить этакий переход от сравнительной неизвестности в Англии к своего рода популярности здесь. Я не привык к такому. Это меня немного смущало, все эти фанатки и тому подобное. Поэтому я думал, что все лучшее позади, лучшие времена прошли, остались там, в Англии. Все написанные мной песни — песни упаднические, никакого счастья. Так было до прошлого июня. По каким-то причинам в прошлом июне я начал выбираться из этого, ко мне стало возвращаться хорошее настроение, не знаю, почему. Как-то раз я ехал в своем “Aston Martin”, и я сказал себе… Нет, на самом деле, у меня не было “Aston Martin”, у меня вообще не было машины. Я был этаким парнем, когда я жил в Париже, мы сидели на берегу Сены, в Париже, и мимо проплывали туристские лодки, знаете, такие вот, а я кричал им: “Капиталистические свиньи!” А теперь у меня наступил период приподнятого настроения, и однажды я возвращался домой около шести часов утра, шел через мост на 59й улице в Нью-Йорке, и это был такой забойный, поистине замечательный день, когда у вас создается ощущение, что вы не устанете за какие-то час или два. Тогда я начал сочинять песню, из которой позже появилась “The 59th Street Bridge Song or Feelin’ Groovy”. На самом деле, она напоминает мне о таком классном времени.

История Скарборской ярмарки

© Андрей Фоменко, 2001.

Английская народная песня “Scarborough Fair” восходит к позднему Средневековью, когда приморский курорт Скарборо был важным местом встречи торговцев со всей Англии. Город Скартаборг, заложенный более тысячи лет тому назад норманном Скартой как поселение викингов в Северном Йоркшире (северо-запад Англии), становился все более важным портом по мере того, как Темные века близились к завершению.

Скарборская ярмарка не была ярмаркой в нашем сегодняшнем понимании этого слова (хотя на нее стекались и шуты, и жонглеры). Это было огромное торговое мероприятие, начинавшееся 15 августа и продолжавшееся 45 дней, что было в то время чрезвычайно долго для простой ярмарки. Люди со всей Англии и даже с континента собирались в Скарборо и обделывали свои дела. Но, в конце концов, бухта стала приходить в упадок, а с нею и ярмарка, и теперь Скарборо стал тихим маленьким городком.
Справка

Стихи первоисточника

В средние века люди, как правило, не держались за авторские права на песни или иные созданные ими произведения искусства, так что автор “Scarborough Fair” неизвестен. Песня разносилась бардами (которых тогда называли “shapers”, от глагола “shape” — “придавать форму”), ходившими из города в город, и по мере того, как они разучивали песню и играли ее снова и снова, менялись и слова, и аккомпанемент. Вот почему сегодня есть столько разных версий “Scarborough Fair” и существуют десятки вариантов стихов.

Здесь приведен вариант, собранный из самых известных куплетов в том порядке, как их обычно поют. Некую часть из них Пол Саймон и Арт Гарфанкель спели в своем альбоме “Parsley, Sage, Rosemary and Thyme” (1966), что прибавило песне известности. Разъезжая по Англии в молодости, Пол Саймон выучил песню от Мартина Карти, известного английского фольклорного исполнителя. Но, используя чужую обработку песни, Саймон ни разу не упоминал Карти на обложках своего альбома до самого недавнего времени. В 2000 году на концерте в Лондоне Саймон и Карти исполнили ее вдвоем.

Are you going to Scarborough Fair?
Parsley, sage, rosemary and thyme
Remember me to one who lives there
For once she was a true love of mine

Have her make me a cambric shirt
Parsley, sage, rosemary and thyme
Without no seam nor fine needle work
And then she’ll be a true love of mine

Tell her to weave it in a sycamore wood lane
Parsley, sage, rosemary and thyme
And gather it all with a basket of flowers
And then she’ll be a true love of mine

Have her wash it in yonder dry well
Parsley, sage, rosemary and thyme
Where water ne’er sprung nor drop of rain fell
And then she’ll be a true love of mine

Have her find me an acre of land
Parsley, sage, rosemary and thyme
Between the sea foam and over the sand
And then she’ll be a true love of mine

Plow the land with the horn of a lamb
Parsley, sage, rosemary and thyme
Then sow some seeds from north of the dam
And then she’ll be a true love of mine

Tell her to reap it with a sickle of leather
Parsley, sage, rosemary and thyme
And gather it all in a bunch of heather
And then she’ll be a true love of mine

If she tells me she can’t, I’ll reply
Parsley, sage, rosemary and thyme
Let me know that at least she will try
And then she’ll be a true love of mine

Love imposes impossible tasks
Parsley, sage, rosemary and thyme
Though not more than any heart asks
And I must know she’s a true love of mine

Dear, when thou has finished thy task
Parsley, sage, rosemary and thyme
Come to me, my hand for to ask
For thou then art a true love of mine

Персонаж, от лица которого идет речь — мужчина, покинутый своей возлюбленной. Несмотря на то, что песня обращается с парадоксами, стоящими перед ним, в крайне утонченном и поэтичном стиле, это народная песня, написанная далеко не благородным автором. Средневековый изысканный идеал романтической любви, воспетый рыцарством и дворянством, предполагал, что кавалер любит даму и поклоняется ей отчужденно и издалека. Не могло идти и речи о том, что такая любовь могла быть взаимной.

Существует вариант этой песни, где речь идет об Уиттингтонской ярмарке (Whittington Fair), который столь же стар. Поэтому возникает вопрос, почему же место действия песни в конце концов передвинулось в Скарборо. Вероятно, в этом скрыт упрек, который певец посылает своей любимой за то, что она внезапно исчезла без каких-либо причин и не предупредив. Скарборо был известен как город, где круто поступали с ворами и другими преступниками, вешая их на деревьях или на фонарях после своего рода уличного суда. Вот почему “скарборское предупреждение” в современном английском означает “без предупреждения”. Этим же можно объяснить отсутствие каких-либо попыток предположить причины ее отъезда. Таким образом, или у певца нет никаких идей о том, почему она покинула его, или же эти причины слишком сложно объяснить и их решено тактично оставить в стороне.

Автор песни предлагает своей любимой невыполнимые задания, пытаясь объяснить, что любовь иногда требует решать задачи, которые кажутся на первый взгляд совершенно невозможными. Певец просит ее покончить с этими невыполнимыми заданиями и вернуться к нему, чтобы просить его руки. Это несколько странное предложение, тем более что в те дни для людей любого сословия ситуация, когда женщина просит руки мужчины, казалась более чем ложным шагом. Впрочем, сцена вполне вписывается в контекст песни, в которой нет ничего невозможного.

Справка

Травы

© Андрей Фоменко, 2001.

Травы петрушка, шалфей, розмарин и тимьян, повторяющиеся во второй строчке каждого куплета, становятся ключевой темой песни. Хотя современному человеку это ни о чем не говорит, травы рассказывали человеку Средневековья столько же, сколько нам — алые розы. Они попросту символизируют добродетели, которые певец желает видеть в себе и в своей возлюбленной и которые помогут ей вернуться к нему.

Петрушка (parsley; petroselinum crispum). Добавление в пищу листочков петрушки существенно облегчает переваривание тяжелых овощей, например, шпината. Кроме того, она снимает горечь, и средневековые доктора применяли ее равно и для снятия духовной горечи.

Шалфей (sage; salvia officinalis). Знак силы и прочности.

Розмарин (rosemary; rosmarinus officinalis). Преданность, любовь и долгая память. Древнегреческие любовники дарили розмарин своим любимым, а обычай украшать прическу невесты веточками розмарина до сих пор сохранился в Англии и в некоторых других европейских странах. Это растение, кроме того, символизирует разумность и осмотрительность. Лекари Древнего Рима советовали тем, кому предстоит сложная умственная работа, например, экзамены, прятать под подушку небольшой мешочек с листьями розмарина. Розмарин связывается с женской любовью: он очень силен и крепок, хотя растет медленно.

Тимьян (thyme; thymus vulgaris). Легенда утверждает, что в ночь Иванова дня — середины лета — король волшебной страны танцует в зарослях тимьяна со всеми своими подданными. Но на самом деле тимьян упомянут здесь потому, что он символизирует смелость. В то время, когда появилась эта песня, рыцари перед боем надевали на свои щиты чехлы с изображением тимьяна, вышитого их дамами в качестве символа храбрости.

Итак, становится понятно, что обманутый влюбленный хочет сказать, упоминая эти травы. Он желает своей любимой нежности, чтобы смягчить ту горечь, что появилась меж ними; силы, чтобы оставаться стойкой во время их разлуки; преданности, чтобы оставаться с ним все это одинокое время и, как это ни парадоксально, смелости, чтобы выполнить ее невозможные задачи и вернуться к нему, как только появится возможность.

Live at the Tufts University (1966)

Арт Гарфанкель: Эта песня — обработка стихотворения Эдвина Арлингтона Робинсона, она написана несколько лет тому назад и называется “Richard Cory”.

“Paul Simon: Now and Then”

© Spencer Leigh, 1973.

Еще одна новая песня — “Richard Cory”, предваряемая посвящением Э.А.Робинсону. Мы можем проследить ее корни до заметки в газете, как уже было в случае с “A Most Peculiar Man”. Теперь мы возвращаемся к апрелю 1897 года. Именно тогда американский поэт Эдвин Робинсон прочел, что “Фрэнк Эйвери разворотил свои кишки выстрелом из дробовика”. Три месяца спустя он рассказал приятелю, что написал “премиленькую штучку под названием “Richard Cory”. В ней нет ни капли идеализма, но полно чего-то другого — быть может, человечности. Я полагаю, ее оценят.”

Предположение Робинсона было верным, и стихотворение приобрело известность после того, как вошло в сборник “The Children of the Night”. Само по себе оно состоит всего из 4 четверостиший и рассказывает о том, как рабочие с завистью следят за своим преуспевающим работодателем, Ричардом Кори. В последней строчке Робинсон использует самоубийство Кори как своего рода неожиданную развязку. Вот как об этом говорится:

So on we worked, and waited for the light,
And went without the meat, and cursed the bread;
And Richard Cory, one calm summer night,
Went home and put a bullet through his head.

Саймон сохраняет этот неожиданный ход, но ни в той, ни в другой версии не дается никакого объяснения, почему Ричард Кори должен был застрелиться. Робинсон подчеркивает материальное богатство, а у Саймона оно осовременивается с помощью вечеринок и яхт. Более того, Саймон придал стихам Робинсона дополнительную остроту, повторяя припев после того, как Ричард Кори убивает себя. Этим подразумевается, что рабочие к тому же завидуют и смелости Кори, сумевшего покончить с собой.

Нетрудно заметить, чем поэзия Э.А.Робинсона так привлекла Пола Саймона. Оба они понимали это ощущение одиночества в людской толпе. Впрочем, чья-нибудь ненаписанная еще диссертация сможет наглядно показать параллели между двумя этими авторами, а песни, подобные “A Most Peculiar Man” или “I Am a Rock”, бесспорно, выделяют Саймона как Робинсона наших дней.

“Simon and Garfunkel. A Biography in Words and Pictures”

© Mitchell S. Cohen, 1977.

“Richard Cory”, основанная на стихах Э.А.Робинсона, описывает жизнь преуспевающего в обществе “туза” такой, какой она предстает перед глазами одного из завистливых фабричных рабочих. Для певца Кори — человек, знакомый с хорошей жизнью, посещающий приемы, разгульные вечеринки на яхтах, и поэтому он поражен тем, что однажды вечером Кори возвращается домой и простреливает себе голову. Сцена сама по себе довольно неприглядная, но Саймон по неясной причине подчеркивает ее, повторяя припев после строчки о кульминационном самоубийстве. Певец все еще проклинает свою жизнь, ненавидит свою бедность и желает быть самим Ричардом Кори. Желает, видимо, быть им и в могиле.

Из письма в эхоконференцию alt.music.paul-simon

© Rosie Mitchell, 28.08.2001.

Около 1974 года я училась в Ливерпульском Университете и была редактором отдела искусств студенческой газеты “Guild Gazette”. Время от времени я писала статьи или рецензии на концерты. Как-то раз я упомянула, что Пол Саймон написал песню “Homeward Bound”, пока ждал поезда на станции Виднес (Widnes). Виднес — промышленный городок рядом с Ливерпулем, не слишком уж привлекательное место. У меня не было и мысли о том, что Пол Саймон когда-либо выступал здесь, и мне казалось, что этому слуху никто не поверит. Более того, сначала я думала написать, что песня была задумана в другом промышленном городке, Ранкорне (Runcorn), где от железнодорожной станции открывался куда более сильный вид на “кинотеатры и фабрики”, чем от платформы полудеревенского Виднеса, которая к тому же находится на самом краю города. Но потом я отказалась от Ранкорна: там всё казалось слишком уж очевидным.

Через несколько лет я заметила ссылки на эту историю в нескольких журналах, но не придала этому особого значения. Три года тому назад в одном разговоре в сети я обнаружила, что эта история стала общеизвестной. Затем я узнала, что в Виднесе установлена памятная табличка и что Виктория Кингстон в своей биографии Саймона опровергает эту историю.

Просто поразительно, как иногда из крохотной заметки может вырасти целая легенда. Так или иначе, вина за это ложится на меня.

“Simon and Garfunkel. The Definitive Biography”

© Victoria Kingston, 1996.

В пятницу Джефф снова привёз Пола на станцию: “Кажется, мы попали туда как раз к приходу поезда, так что я видел, как он сел в вагон. Он направлялся в Халл (Hull), кажется, выступать в клубе Уотерсона. С тех пор и пошли рассказы о том, что “Homeward Bound” была написана на станции Виднес, но это не совсем так. Полагаю, это такая поэтическая вольность. <…> Конечно, он работал над песней, пока жил у меня: она развивалась и вертелась у него в голове. Полагаю, у него уже были какие-то слова, но с мелодией были сложности.”

Легенда, связывающая “Homeward Bound” и станцию Виднес, со временем набрала вес. В начале девятостых Джеффа попросили торжественно открыть укреплённую на станции мемориальную табличку, гласившую, что песня была написана именно здесь.

Несомненно, что где бы ни была написана “Homeward Bound”, она появилась на основе впечатлений от этих гастролей. Позже Пол рассказал Рою Карру: “Тот, кто видел Виднес, поймёт, сколь отчаяннно я стремился вернуться в Лондон как можно скорее. “Homeward Bound” выросла из этого ощущения.” Но он имел в виду не этот конкретный городок, а скорее образ жизни, что становится понятным из слов, сказанных журналу “Hit Parader”: “Я скучал по своей девушке и своим друзьям. Это как-то угнетало. Я жил на чемоданах, каждый день прыгал на поезд и спешил на следующую площадку. <…> Я очень тосковал по Лондону.” В ещё одном интервью Пол говорит: “Всё это время, проведённое в дороге, я размышлял о том, как один город перетекает в другой и как ты каждый вечер выходишь на сцену, как будто играешь в некую игру.”

Из журнала SongTalk

© Paul Zollo, 1990.

Саймон: Опять же, от этих песен такое ощущение, что они были, когда ещё не было никакого меня. (Смеётся.) Она была написана в Ливерпуле, когда я путешествовал. Что мне в ней нравится, так это очень чёткие воспоминания о ливерпульской станции, и о ливерпульских улицах, и о клубе, где я играл, и обо мне в возрасте 22 лет. Она как словно стоп-кадр, как фотография тех далёких лет. Это мне в ней нравится, но саму песню я не так уж люблю. Начать с того, что это не настоящее её название, вот одна из основных сложностей. Эта фраза вечно была на устах.

“«Playboy» беседует с Полом Саймоном”

Tony Schwartz, © Playboy, 1984.

Пол Саймон: Я помню, мы давали концерт где-то в Германии. Быть в Германии — это само по себе странно, и когда я закончил играть, мне казалось, что я ненавижу “Homeward Bound”. А потом я задумался: почему я ее ненавижу? Кажется, все дело в словах. Я посмотрел на них повнимательнее. А потом я вспомнил, где она была написана. Это было в Ливерпуле, и именно на железнодорожной станции. Я как раз подрабатывал в качестве фолк-певца. В те дни быть фолк-певцом означало быть как Боб Дилан. Вам пришлось бы стать поэтом. Именно этого всем хотелось. И мне казалось, что это напрягает. И я хотел вернуться домой, в Лондон, к моей подруге Кэти.

“Bookends. The Simon and Garfunkel Story”

© Patrick Humphries, 1982.

Заметной новой работой стала песня “Homeward Bound”. Это классическая песня, песня о жизни в дороге. Как сказал Томас Вульф: “Ты больше не сможешь вернуться домой.” В то время дом Саймона был в Лондоне, у Кэти. Он вернулся туда, но совсем ненадолго. Мы видим начальное разочарование Саймона в выбранной им профессии (”but all my words come back to me in shades of mediocrity”) и мольбу о поддержке. Четкие рифмы нагоняют скуку повторяющейся дороги

And each town looks the same to me…
And every stranger’s face I see
Reminds me that I long to be
Homeward bound.

Бесконечное единообразие и удушливое сходство изображены как

…a tour of one night stands
My suitcase and guitar in hand
And every stop is neatly planned
For a poet and a one man band.

Это больше, чем просто сага о жизни в дороге; желание вернуться в то место, которое вы зовете “дом”, имеет всеобщий характер. Будь вы разъезжий торговец или поэт и музыкант, быть вдали от дома никогда не будет так же приятно, как быть в нем. Даже теперь, когда за дверями зала ждет лимузин, готовый умчать его вдаль, Пол Саймон все еще может петь “Homeward Bound” и может выразить эту сокровенную мысль так, что она будет актуальна. Вот знак величия этой песни, и вот знак величия этого артиста.

“The Boy in the Bubble — a Biography of Paul Simon”

© Patrick Humphries, 1988.

Используя Лондон как базу, Саймон метался по всей Британии, перебирая струны на вечеринках в северных фолк-клубах. И однажды на платформе станции Виднес, ожидая молочного поезда до Лондона, Пол Саймон начал сочинять “Homeward Bound”; при всей грусти от разлуки с Кэти, при всех терзаниях, что песни вернутся и застанут своего автора “in shades of mediocrity” (”среди сумрачной посредственности”), эта песня остается одной из лучших вех на пути рок-н-ролла. [...]

Эл Стюарт до сих пор хранит добрую память о своем общении с Саймоном в те годы; он видел, как Саймон работает по клубам и учится сценическому мастерству и умению работать с аудиторией. Стюарт помнит и то, как в начале 1965 года Саймон оттачивал вдохновленную станцией Виднес песню: “Я был в соседней комнате той квартиры, где он доделывал “Homeward Bound”. Ему потребовалось на это три часа. Вскоре после того он сыграл мне “Richard Cory”, и я сказал ему, что это было как раз то, что надо — в отличие от “Homeward Bound” !”
Биография

© Robert Matthew-Walker, 1984.

О варианте из альбома “Sounds of Silence” (1966):

Вторую сторону открывает “Homeward Bound”. Это верно по крайней мере для английских меломанов (песня не вошла в первоначальный американский вариант). Это один из первых успехов дуэта, очень хорошая песня. С тех пор, как Саймон признал, что песня была написана им как-то вечером на железнодорожной станции Виднес в ожидании поезда на Лондон, этот факт постоянно подчеркивался. Но таково уж воздействие свойственного композитору подлинного чувства всеобщности, что север Англии вдохновил его на одну из лучших песен о тоске по дому. И кроме того, нельзя не поверить описанному, потому что притом что певец глубоко взволнован уязвимостью и одиночеством своего положения, в песне не слышно этой рыдающей тоски, этих сентиментальных уловок, которые своей эмоциональностью и, более того, слезливостью отталкивают от большинства других песен на эту же тему.

Зная события, которыми сопровождалось появление песни, мы вправе ожидать спокойную аранжировку для двух голосов, гитары Саймона и, возможно, акустической бас-гитары. То, что мы слышим, способно разочаровать любого. Сопровождение недостойно материала: фортепьяно, совершенно неуместное рядом с музыкой или стихами, затушевывает суть песни, а неживой ударник, позабывший о нежной эмоции, которую выражают певцы, чересчур грубо вышибает и-РАЗ-и-ДВА, словно прорываясь сквозь естественное звучание. Это привносит сторонние ощущения, своего рода раздражение, столь чуждое духу этой песни. Как случилось, что великолепное и неповторимое произведение получило именно такую обработку, нельзя объяснить языком искусства. Бросая взгляд в прошлое, звукозаписывающая компания могла бы заявить, что раз уж песня добилась такого успеха, то детали не имеют значения, и как бы то ни было, все удалось, а успех сам по себе является оправданием. Но любой, даже слушающий эту запись вполуха, должен быть совсем лишенным слуха, чтобы не признать, что успех мог бы без труда быть на порядок большим, если бы песня получила действительный шанс быть самой собой.

О варианте из альбома “Live Rhymin’” (1973):

Следующая затем песня “Homeward Bound” — дань этим корням, еще одно изумительное, воздушное исполнение. Ее стоило издать, потому что она добавляет нечто такое, что, казалось, было разрушено первоначальной записью.

Monterey Pop Festival (1967): MPEG layer 3, 256 kbps, стерео, 0:21 с

Арт Гарфанкель: Это моя любимая песня, она была написана примерно год назад и вошла в наш последний альбом, песня для девушки, которую ни один из нас не встречал, хотя мы все еще ищем ту, кого зовут Эмили.

“Bookends. The Simon and Garfunkel Story”

© Patrick Humphries, 1982.

“For Emily, Whenever I May Find Her” (об Эмили Дикинсон?) стала расцветом поэтичности Саймона, заметной еще в песне “The Dangling Conversation”. Здесь он употребляет слова “organdy” (”кисея”), “crinoline” (”кринолин”) и “juniper” (”можжевельник”), словно истинный поэт! Это страстная, берущая за душу песня, которая целиком строится на взволнованном голосе Гарфанкеля.

“Simon and Garfunkel”

© Robert Matthew-Walker, 1984.

Несмотря на литературные намеки, которые некоторые комментаторы усматривают в названии песни “For Emily, Whenever I May Find Her” (”Эмили” якобы обозначает американскую поэтессу Эмили Дикинсон), эта песня проста в музыкальном отношении. “Проста” не значит “слаба”, хотя нельзя отрицать, что мелодия не принадлежит к числу первых у Саймона. Стихи, видимо, составляют лучшую часть песни и сами по себе заслуживают пристального изучения, хотя у песни есть один необычный аспект, о котором никогда не высказывались. В самом конце песни кода разворачивается длинной стихающей фразой до слов “oh, how I love you”. И слова, и музыка этого фрагмента фактически нота в ноту отражены в более поздней песне Moody Blues “Nights in White Satin”. Это влияние (а оно слишком очевидно, чтобы быть совпадением) не имело бы никакого значения, если бы не тот факт, что эта запись была издана как вторая сторона к песне “A Hazy Shade of Winter” (еще 18 месяцев не выходившей в составе альбома). Учитывая успех, которого Прокул Харум добился позже с песней “A Whiter Shade of Pale”, трудно не предполагать влияния Пола Саймона.

BBC “Five To Ten” (1965): RA 12, моно, 0:58 с

Пол Саймон: Бликер-стрит — это улица в Нью-Йорке, в Гринвич Виллидж, и так вышло, что это больше, чем просто улица, это метафора для Гринвич Виллидж, причем неудачная, потому что Бликер-стрит замусорена дурными художественными галереями и киосками, торгующими пиццей, и те немногие славные творческие события, которые иногда случаются, подпорчены этим.

“Simon and Garfunkel. The Definitive Biography”

© Victoria Kingston, 1996.

Осенью Пол вернулся в Нью-Йорк с пригоршней песен, которые он успел написать. Первая, “He Was My Brother”, будучи сыграна для Арти, сразу же взволновала того. Позже Арт писал: “Концовка ликующе оптимистична… это было явно произведение значительное и талантливое.” Вторая, “Sparrow”, также была для Пола новым направлением. Они отработали аранжировки обеих песен и исполнили их той же ночью в Фолк Сити. Третья песня, “Bleecker Street”, была окончена месяцем позже. Она описывает улицу в нью-йоркском Ист-Сайде, полную людей, пытающихся, хотя и неудачно, наладить контакт друг с другом, живущих в окружении пустоты и отчаяния. Как подметил Арт, “это остро задевает условия жизни людей нашего времени” — первая в серии саймонских композиций, настроенных таким образом.

В “Bleecker Street” его мелодичные гармонии обретают новый характер, подчеркивая безнадежную заброшенность описываемых людей. Эта улица действительно существует в Нью-Йорке, и песня являет собой ранний пример попыток Пола описать реальные места.

“Wednesday Morning, 3 A.M.”

© Art Garfunkel, 1964.

Признаюсь, “Bleecker Street” (окончена в октябре 1963) сначала показалась мне избыточной. Песня весьма интеллектуальна, ее символизм крайне вызывающ. Начальная строчка, где туман, словно “саван”, спускается на город, вносит тему “творческой бесплодности”. Но уже во втором куплете, который я нахожу особенно значительным:

Voices leaking from a sad café
Smiling faces try to understand
I saw a shadow touch a shadow’s hand
On Bleecker Street

первая строка — чистый поэтический образ. Вторая остро задевает условия жизни людей нашего времени. Мне кажется, здесь показана такая же психологическая характеристика восприятия, как и в “Sparrow” — “золотой колос” (”I would it I could but I cannot, I know”). Третья строка отмечена первым появлением темы, которая привлечет значительное внимание в последующих работах — “недостаток общения”.

Автор говорит, что поэты “поиздержались” (”the poet reads his crooked rhyme”). Cтрочка “thirty dollars pays your rent” напоминает нам о том, как Иуда Искариот предал Христа за тридцать сребреников. Признаю, песню сложно понять, но она стоит этих усилий.

“‘Kathy,’ I said, as we boarded a Greyhound in Pittsburgh”

© Андрей Фоменко, 2001.

В этой строчке идет речь об автобусе GMC PD-4501 “SceniCruiser”, который начал выпускаться корпорацией GMC в 1954 году специально для компании “Greyhound Lines, Inc.”

Двигатель — 6 цилиндров Detroit Diesel 6V-71
Длина — 40 футов
Ширина — 8 футов
Высота — 11.2 фута
Пассажиров — 43

Пол Саймон: Честно говоря, я не знаю, о чем я думал, когда написал эту песню. Наверное, это именно 1968 год, все, что связано с поколением ребят, которые как раз начали ездить по стране. Но когда я слушаю ее, она не затягивает меня в прошлое, а впрочем, я не слишком ностальгичен, разве что по отношению к некоторым подборкам таинственного рок-н-ролла пятидесятых. Я в большей степени ориентирован на будущее, чем на рефлексию. Я бы даже не сказал, что смогу объяснить, откуда пришел этот образ — путешествие на автобусе. Девушка — это Кэти, моя английская подруга. Она была прообразом этой девушки, но мы никогда на самом деле не устраивали поездок вроде этой. Ни одно из этих событий не случалось со мной на самом деле. Во многих отношениях это песня, ни на чем не основанная.

“Paul Simon: Now and Then”

© Spencer Leigh, 1973.

В “West Side Story” тоже есть песня под названием “America”. В ней пуэрториканцы саркастически оценивают свою взаимосвязь с американской жизнью. Саймон же в своей “America” словно задает вопрос, осталась ли еще какая-то американская жизнь вообще. Пол привозит Кэти за океан, чтобы показать ей Америку. Они садятся на “Greyhound”, и, любуясь пейзажем, он ощущает, что утратил свое чувство причастности и потому тоже ищет Америку. В конце концов он дает выход своим чувствам, прежде запакованным у него в душе, но прежде тактично дожидается, пока Кэти заснет. Затем он обнаруживает, что не одинок на этом пути, и осознает, что все остальные тоже ищут Америку.

© Patrick Humphries, 1982.

“America” стала еще одной песней Саймона, задевшей за живое всю страну. Странно, но песня, одна из самых известных у Саймона и Гарфанкеля, написана белым стихом, что едва ли было распространенной формой. Корни песни, видимо, скрыты в долгой поездке через всю страну, которую Саймон предпринял вместе со вдохновляющей его Кэти. Прозрачные, напевные голоса, которыми открывается песня, отмечают выдержанность, следующую за безумием “Save the Life of My Child”. Песня воскрешает образы из “The Graduate”, можно даже представить себе Дастина Хоффмана и Кэтрин Росс в роли влюбленных в автобусе “Greyhound”. Кульминация достигается в тот момент, когда Саймон смотрит из окна автобуса, опустошенный и страдающий, не зная, почему. Шоссе заполнено множеством других машин, все эти люди ищут свою страну, ищут утраченную причастность, пусть и не осознавая того. Шоссе на Нью-Джерси — это место, где начинается их поиск, и здесь же та точка, которой он может окончиться.

© Robert Matthew-Walker, 1984.

Она непосредственно переходит в “America”, одну из величайших песен Саймона. Это самое цепкое и глубоко волнующее заявление о родной стране музыкального гения, на которого столь глубоко повлияли британские рок-исполнители середины 60-х и ранний интерес к европейской народной музыке. Более того, “America” действует более намеками и предположениями, нежели простыми описаниями местности.

Стоит обратить внимание на необычный ритмический рисунок: основанная на фразе из четырех тактов, песня приобретает неуловимую прелесть за счет легких изменений в тактовой последовательности. Другая, более заметная ее особенность — живые образы, созданные простейшими музыкальными средствами и изысканной поэтичностью стихов. Мы становимся пассажирами автобуса “Greyhound”, перед которыми сидит парочка, переговаривающаяся и обсуждающая других пассажиров, пока автобус летит по шоссе. Разговор обрывается, и мы тихо любуемся окрестностями, думая о других вещах. “Toss me a cigarette” (”кинь мне сигарету”), — говорит автор (Пол) и поет эти слова соло. Ответ девушки (Кэти) звучит двумя голосами, Гарфанкель мгновенное откликается, словно слабое эхо; это не женский голос, но — иной. Здесь немало таких крохотных творческих моментов, и все они мастерски исполнены. Довольно странным в контексте более ранних песен кажется то, что влюбленные здесь общаются без малейшего труда; атмосфера совершенно расслабленная, интимная, напитанная мягкими ласками, краткими жестами и полуулыбками. Девушка засыпает, положив голову на на плечо любимого; он же не спит. Вся сцена просто ошеломляет своим воздействием и глубоко прочувствованной эмоцией, высказанной с красивой и изящной простотой.

“Simon and Garfunkel. A Musical Biography”

© John Swenson, 1984.

Тихая, неуловимая красота “America” ставит эту песню в ряд с теми, которые можно отметить как прекраснейшие из работ Саймона. Легкие завораживающие аккорды акустической гитары, которыми открывается песня, следуют за хриплой “Save the Life of My Child” с легкой лукавой улыбкой разделенной тайны. За пару минут Саймон проводит вас через целую гамму эмоций. Темой здесь является поиск, ставший самоцелью, ощущение старое, как гомеровский эпос, и Саймон дает ему наилучшую из возможных “городских” трактовок: путешествие принимает форму автобусной поездки в Питтсбург. Глазом миниатюриста Саймон подмечает детали, образующие ритуал автобусного путешествия — пачку сигарет, которая кончается прежде, чем поездка завершена, выпечку “в дорогу”, игры с подсчетом машин и угадыванием лиц. Эта некоторым образом бесцельная прогулка предпринята, чтобы “поискать Америку”, но многообещающее начало обращается отчаянием, когда рассказчик — зыбкий персонаж, в котором, возможно, отражается собственное прошлое Саймона — признается своей подруге в дивных строках:

“Kathy I’m lost,” I said, though I knew she was sleeping
“I’m empty and aching and I don’t know why”.

Жизненный путь героев показан в условном образе путешествия, и это ставит “America” в длинный ряд песен Саймона, посвященных людским взаимоотношениям.

“The Boy in the Bubble — a Biography of Paul Simon”

© Patrick Humphries, 1988.

Хаос и безумие юности из первой песни альбома сменяются задумчиво развивающимися отношениями в “America”. Забавно, что она стала одной из самых популярных песен Саймона, особенно если учесть, насколько сильно она была привязана к своему времени, и то, что она написана белым стихом, а это необычное решение для популярной песни. Бесспорно, одной из причин немеркнущей притягательности этой песни снова стал кинематографический стиль Саймона: камера мысленно следует за влюбленными, предназначенными друг для друга, в их одиссее на “Greyhound” по пути к настоящей Америке, да и к ним самим в придачу. Поездки “чтобы узнать” были одной из характерных черт поздних шестидесятых, когда протест стал сменяться поиском основополагающих ценностей и сильных сторон простой Америки прежнего времени (к этой же теме Саймон обращается в последнем куплете “Mrs. Robinson”). Кэти из “Homeward Bound” становится попутчицей в этой поездке, а глубокие стихи Саймона и его внимание к разговору придают песне такую достоверность, какой могут достичь немногие. Удивительно точно подмечен язык любящей пары с их тайными шутками и гаданием по лицам пассажиров, нехваткой сигарет, чтением журналов, в то время как луна, прекрасный образ движения и отдаленности, “встает над открытым полем” (”moon rose over an open field”).

Кульминация песни бросает луч света на всеобщий поиск, но так же, как в финале фильма “The Graduate”, трагически очевидна неспособность отдельных людей к общению. Рассказчик становится “пустым и страдающим” (”empty and aching”), не зная, почему. И с ним, и с его страной происходит что-то бессмысленное и неправильное; глядя на пригородное светопреставление, он видит шоссе на Нью-Джерси, забитое машинами людей, желающих отыскать свой собственный образ Америки, ушедшей, быть может, навсегда. Магистраль — именно здесь в 50-х началась дорожная одиссея Джека Керуака; здесь место всех начал, но здесь же путешествия приходят к своему печальному, одинокому завершению.

“Вы слушаете первый вечерний выпуск новостей.

В Палате Представителей развернулась борьба вокруг раздела о свободе выбора жилища Закона о Гражданских Правах. Столкнув традиционно враждующие стороны, она, тем не менее, оставила защитников этой меры без поддержки голосов их сильнейших сторонников. Президент Джонсон первоначально предложил наложить полный запрет на дискриминацию, проявляемую кем-либо в отношении любого выбора жилища, но с самого начала это было лишено какой-либо перспективы, в чем были уверены все конгрессмены. Юридический Комитет Палаты с трудом достиг компромисса.

Сегодня в Лос-Анджелесе умер комик Ленни Брюс. Считается, что причиной послужила передозировка наркотиков. Брюсу было 42 года.

Доктор Мартин Лютер Кинг сказал, что не собирается отказаться от мысли провести в воскресенье в Цицеро, пригороде Чикаго, марш, посвященный свободе выбора жилища. Шериф округа Кук Ричард Оглеби попросил Кинга отложить демонстрацию, а полиция Цицеро заявила, что в этом случае ей придется обратиться к силам Национальной Гвардии.

Кинг сейчас в Атланте, Джорджия, и собирается вернуться в Чикаго во вторник.

В Чикаго Ричард Спек, обвиняемый в убийстве девяти медсестер-студенток, предстал сегодня по этому обвинению перед Большим Жюри присяжных. Медсестры были обнаружены в своей чикагской квартире заколотыми и задушенными.

Напряженной была сегодня атмосфера в Вашингтоне. Особый подкомитет Комитета по Антиамериканской деятельности продолжил работу по вопросам протестов против войны во Вьетнаме. Участники демонстрации были силой выдворены со слушаний после того, как начали скандировать антивоенные лозунги.

Бывший вице-президент Ричард Никсон заявил, что если нынешние военные действия во Вьетнаме не будут существенно усилены, США следует рассчитывать на то, что война продлится еще около пяти лет. Выступая перед Съездом Ветеранов Иностранных Войн в Нью-Йорке, Никсон отметил также, что внутренние антивоенные выступления стали сильнейшим орудием против США.

Это был семичасовой выпуск новостей. Спокойной ночи.”

© Spencer Leigh, 1973. Переключившись с первой на последнюю песню, “Silent Night / 7 O’Clock News”, мы видим, что Саймон вновь обращается к этой двойственности, хотя теперь нам, видимо, приходится смириться с мрачным финалом.

В начале композиции ребята поют своими чистыми голосами “Silent Night”. На заднем плане раздается рокот, и вы недоумеваете, чем бы это могло быть. Когда он становится громче, вы можете различить фразы, а затем и целые предложения. Это голос репортера, озвучивающего более чем унылую сводку новостей. Вы слышите о войне во Вьетнаме и об убийце медсестер-студенток. Голос диктора становится все громче, усиливается до уровня исполнителей. В этом вся суть. Конец композиции.

Джудит Пайп говорила, что песня была задумана в память об американском комике Ленни Брюсе, и действительно, смерть Брюса особо упоминается в сводке: “Сегодня в Лос-Анджелесе умер комик Ленни Брюс. Считается, что причиной послужила передозировка наркотиков. Брюсу было 42 года.”

Фил Спектор более точно приписал его смерть “передозировке полиции”. И в самом деле, комик был несколько раз арестован за непристойности. То, что привлекало в нем Саймона — его честность. Для Брюса не существовало понятия “компромисс”, он говорил именно так, как чувствовал.

Саймон выказывает ему свою признательность в ранней песне, которая получила в этом альбоме новую обработку и новый подзаголовок, а именно “A Simple Desultory Philippic (Or How I Was Robert McNamara’d Into Submission)”.

© Андрей Фоменко, 2001.
Отец Жозеф Мор родился в Зальцбурге, Австрия. Закончив школу, он поступил в епископальную семинарию и был рукоположен в сан священника 21 августа 1815 года. Первым местом службы ему был назначен Mariapfarr близ Зальцбурга. Служа в церквушке в этой альпийской деревне, Мор сочинил стихи “Stille Nacht! Heilige Nacht!” Это был как раз 1816 года. При множестве домыслов о том, что вдохновило его, истинная причина неизвестна. Из-за слабого здоровья пастор был госпитализирован, а после выписки назначен в 1817 году служить в церкви св.Николая в Оберндорфе.

Именно здесь он познакомился с арнсдорфским учителем Францем Грубером, который был также и органистом в церкви св.Николая. Г-н Грубер родился в Hochburg в 1787 году, а в 18 лет он был определён в подмастерья к приходскому органисту в Burghausen. Через три месяца Франц добрался до таких высот мастерства, что мог играть во время торжественной мессы. В 1806 году он переключился на преподавание и стал учителем (а по совместительству и викарием) в арнсдорфской школе. С 1816 года он помимо всего прочего исполнял обязанности органиста и главы хора в церкви св.Николая до 1829 года, когда был назначен школьным учителем в Берндорф. В 1833 году он принял открывшуюся вакансию хормейстера и органиста в приходской церкви в Халлейне.

24 декабря 1818 года отец Жозеф передал г-ну Груберу стихи с просьбой сочинить подходящую мелодию для двух голосов с хором и аккомпанементом одной гитары. Сочинение прозвучало на рождественском сочельнике и было встречено аплодисментами.

В начале XX века ходили слухи, якобы церковный орган был сломан, но в церковных книгах не сохранилось никаких записей в пользу этой версии. Изданная в 1967 году книга приводит дурацкую историю о мышах, проевших меха органа, но эти меха было легко починить. Остаётся признать, что отец Жозеф, влюблённый в звучание гитары, просто захотел создать рождественскую мелодию для своего инструмента.

Г-н Карл Морачер, органный мастер, разъезжал по горам и равнинам Австрии, строя и ремонтируя органы. Из оберндорфской церкви он уехал с песней, которой суждено было обойти весь свет. Неизвестно, дали ли ему копию партитуры или же он нашёл партитуру на органе и списал её себе в тетрадь, но именно он вынес её из этого селения.

Последние десять лет своей жизни отец Жозеф прослужил приходским викарием в Wagrain в Понгау (теперь там альпийский горнолыжный курорт). Умирая, он оставил все свои средства на обучение приходской молодёжи и заботу о стариках. Школа его имени находится совсем рядом с его могилой возле церкви.

Музыка Саймона находится на стыке рока, фолка и world music, всегда хороша мелодически и небанальна по аранжировке. Возможно, Пол Саймон для здешнего вкуса чересчур деликатен: это интеллигентская поп-музыка без тени нахрапистости. Тут можно провести аналогию с фильмами Вуди Аллена, которые, несмотря на сюжетные достоинства и уморительные диалоги, никогда у нас не котировались наравне с Голливудом… В принципе, новый альбом мог бы обеспечить долгожданный прорыв Пола Саймона к массовому российскому духу: он значительно меньше предыдущих нагружен афро-латинской музыкой и содержит несколько изумительно красивых поп-песен, которые вполне мог бы сочинить тот же Стинг, если бы давно не разучился этого делать.

“The Real Frank Zappa Book”

© Frank Zappa, 1989.

Как-то в один из дождливых дней 1967 года я зашел в магазин музыкальных инструментов. Тут в магазин заскочил насквозь промокший коротышка и представился Полом Саймоном. Он сказал, что желал бы отобедать со мной, и вручил свой адрес.

Когда я вошел в его дом, то обнаружил Пола расположившимся на четырех конечностях перед неким предметом, при ближайшем рассмотрении оказавшимся “Magnavox stereo”. Прислонив ухо к динамику, он слушал Джанго Рейнхарда.

Тут же момент, без видимой причины, он поведал, что в этом году уплатил шестьсот тысяч долларов подоходного налога. Какие же бабки нужно зарабатывать, чтобы платить такие налоги?! Вскоре пришел Арт Гарфанкель. Мы говорили и говорили… Они давно уже не гастролировали и вспоминали “добрые старые времена”. Я не сообразил сразу, что речь шла о тех временах, когда они назывались “Tom & Jerry”. У них был даже один хит тогда: “Hey Schoolgirl”. Я сказал: “Я могу понять ваше желание еще раз испытать радость живых выступлений, поэтому предлагаю — завтра мы играем в Бафалоу. Почему бы вам не объявиться там под видом “Tom & Jerry”? Я сохраню все в тайне. Просто вытащите свое барахло и споете “Hey Schoolgirl”, никаких вещей от Саймона и Гарфанкеля. Идея им понравилась, и они согласились.

Мы отыграли концерт и, когда нас вызвали “на бис”, я произнес: “Я бы хотел пригласить на сцену наших друзей, которые готовы исполнить свой номер”.

Они вышли и сыграли “The Sound of Silence”. И тут до всех дошло, что это были они — единственные и неповторимые, изумительные Саймон и Гарфанкель. По дороге с концерта одна высокообразованная особа подошла ко мне с вопросом: “Как вы могли так поступить? Зачем вы выставили на посмешище Саймона и Гарфанкеля?” — как будто я жестоко с ними пошутил. Как в ее долбаную голову могла прийти подобная мысль? Словно эти суперзвезды возникли вдруг из ниоткуда, и мы заставили их петь “Ooo-boppa-loochy-bah, she’s my!”